РОМАН ЛЕЙБОВ: «Конец старого интернета уже произошел — его остатки еще можно наблюдать, но они вполне маргинальны»

Родился в 1963 г. в Киеве. Окончил филологический факультет (отделение русской и славянской филологии, специальность — русская литература) Тартуского университета. Научная специализация — история русской литературы XIX века. В 2000 г. защитил докторскую диссертацию «Лирический фрагмент Тютчева: Жанр и контекст». Работает в Тартуском университете с 1988 г., в настоящее время — лектор по русской литературе отделения русской и славянской филологии. С 1999 г. — главный редактор гуманитарного сайта «Ruthenia». Один из пионеров российского интернета. Автор многих сетевых проектов (см. список ниже). С 2000 г. — редактор раздела «Net-культура» в Русском Журнале.
Живет в Эстонии, в городе Тарту.

Беседа с Романом Лейбовым, доктором филологии, лектором Тартуского университета, руководителем проекта «Ruthenia», редактором раздела Net-культура в Русском Журнале, личным секретарем М.И. Мухина

Дмитрий Иванов. Если позволишь, мы не будем начинать нашу беседу с воспоминаний о том, как Куб впервые показал тебе интернет или как мы встретилисьзимой 1997-го на Тверской и что из этого вышло, — а поговорим о понятиях.

Начиная проект под названием «История интернета в России», я отдаю себе отчет в неоднозначности замысла и посему считаю задачей не только сбор фактических сведений, но и обсуждение теоретических проблем. Поэтому я хотел бы просить тебя (а потом — и других собеседников) сформулировать свое понимание основных понятий и рамок исследования.
Начнем с объекта. Исходя из наших историографических задач — как бы ты структурировал понятие «интернет» и осмыслению какой из граней этого явления ты бы уделил наибольшее внимание?

Роман Лейбов. Беда человека, который силою вещей все время пишет, — в том, что приходится повторяться. Я могу сослаться на свою статью в «Неприкосновенном запасе», но могу и кратко пересказать. Три основных значения понятия, по-моему, связанные друг с другом и плохо расчленяемые в реальной культурной рецепции, но требующие различения в рецепции исследовательской, таковы:
1) совокупность устройств и правил обмена информацией между ними (структурный костяк, софт и «железо», коммуникационные линии);
2) собственно, информация, с которой имеют дело эти устройства (контент);
3) люди, которые настраивают устройства ради обмена информацией, а затем используют их и отношения, возникающие между ними в процессе этого обмена (социокультурное измерение).
Понятно, что к первому я, как гуманитарий, отношусь сугубо потребительски. Второе меня интересует, как и любого пользователя, кроме того, как редактор, я имею дело с этим процессом постоянно. Третье занимает профессионально как человека, косвенно причастного культурологии и представляется самым занимательным.
Понятно однако, что говорить ТОЛЬКО о социокультурном измерении невозможно — оно очень сильно связано и с техническими возможностями, и с информационным наполнением среды. Но я бы все же делал доминантным именно его.Д.И. Не рано ли говорить об интернете как о явлении, осмысленном в контексте времени? Возможно ли вообще говорить об истории интернета?

Р.Л. Строго говоря, время для написания истории наступает тогда, когда появляются люди, ставящие этот вопрос. В летописный период, например, все было ясно — хроникер совпадал с событиями, чуть пропуская их вперед, как даму в дверь. Начиная с конца XVIII века, когда, собственно, и была изобретена история в новом понимании, Историк отступал уже не на шаг, а на пять назад. Как Карамзин у нас, например.
Ускорение истории (явление эпохи модернизма) потребовало иного ритма. XX-й век дает кучу примеров такой параллельной истории, когда молоко еще не обсохло на устах, анализирующих его минеральный состав и уровень пастеризации. Это ничего, думаю. И интернет — не исключение. Другие ряды вполне соответствуют. Ср., например, историю кино.

Д.И. Что ж, попробуем проанализировать уровень пастеризации. Для историка это в первую очередь необходимость структурирования течения времени в соответствии с определенными принципами, то есть вычленения периодизации. Можем ли мы накидать сегодня черновик периодизации истории российского интернета — может быть, в сравнении с интернетом мировым?

Р.Л. Думаю, да. Для этого надо будет сопоставить три разных хронологии, соответствующих трем составляющим, о которых я говорил выше. Техническая история русского интернета, кстати, не написана до сих пор толком, а без нее трудно. С точки зрения контента можно начать с выделения до-вебовского периода (потому что все-таки интернет — это разные протоколы). Что касается собственно веба, то принципиальными моментами были появление поисковиков и создание интернет-медиа.
В образовательной области почти вся история связана с историей «Открытого общества» в России.
Поколения в русском интернете — вопрос занимательный, но я не готов так вот сразу к разговору об этом.

Д.И. «Русский интернет», который ты упоминаешь, это что? Как определить понятие национальной сети? Ведь если разложить «русский интернет» по предлагаемой тобою схеме — на технологический, информационный и социокультурный уровни — мы получим совершенно разные смыслы «русского».

Р.Л. Не совершенно, но разные. Отчасти построение интернета подобно выстраиванию независимых структур гражданского общества. Нужны те, кто в рамках существующих условий договариваются с властными структурами — они должны быть инсайдерами (хотя в нашем случае возможны и варяги, интернет глобалистичен в этой своей части, и это — лучший вид глобализма). Нужны те, кто уже имеет «контент», который, в силу разных причин, не был востребован в старой ситуации, а теперь вдруг получает возможность устремиться навстречу третьим. Тем, кто нужнее всего. Собственно, субъектам новой структуры, потребителям информации и пользователям протоколов. Они же — в оптимальном случае — и производители информации.
(Если кто-то скажет, что я описываю историю русского лайвджорнала, то я не стану возражать, но мне это стало понятно, например, только когда я поставил предыдущую точку. То есть, это достаточно общая схема.) Что касается разных смыслов «русского», то я не очень силен в этом вопросе. Понятно, чем НЕ определяется русскость, и перечисление этих апофатических свойств даст нам одновременно все параметры обычного определения.

Д.И. Глобальность сети стирает привычные географические и языковые рамки. Посему полезно уяснить, является ли к объектом нашего исследования, например, сайт русской общины в Австралии, или основанный русским эмигрантом Google.com, или участие москвичей в сетевой кампании на выборах в Израиле, илизападные сайты по славистике?

Р.Л. Эта проблема совершенно общая. Например, являются ли частью русской культуры английские романы Набокова? Или только их переводы на русский язык?
Границы национальных культур всегда размыты, и антиглобалисты зря против этого говорят; понятно, что существуют явления, которые не принадлежат одной национальной культуре (в случае живописи и музыки это довольно очевидно, да и точные науки, кажется, не очень национальны). Понятно, что, поскольку речь идет о языковой деятельности, в интернете все сильно связано с национальным языком. Но и этот принцип не универсален.
Тут, как обычно с такими делами, важен рекурсивно-авторефлексивный элемент. Русское — то, что осознается как русское. Гугль — не русский ресурс, хотя в его создании и принимал участие выходец из России. А Рутения — русский, хотя ни я, ни Илон Фрайман (главный редактор) в России никогда не жили.
Понятно, что будут случаи, вроде славистических сайтов, когда ресурсы нерусские будут иметь объектами (ссылок, описания, рассуждения) связанные с Россией информационные кластеры. Не думаю, чтоб это было основанием для причисления их к русскому интернету.
Мы можем даже набросать примерную типологию, на которой наше (чье наше?) сознание основывается, причисляя тот или иной ресурс к «русским». Но она в любом случае не объяснит всех причуд этого самого сознания. В общем, я предпочитаю оставлять вопрос открытым, поскольку нечеткость, размытость понятия «русский интернет» вполне соответствует нечеткости объекта.

Д.И. Появление интернета в России по времени совпало с концом СССР. Символична роль, которую электронная почта сыграла в событиях августа 1991-го: в дни путча e-mail был чуть ли не единственным каналом связи, по которому на Запад оперативно передавались сообщения о том, что происходит в Союзе. Интернет — американский продукт (более того — разработка Пентагона!) — оказался для экс-советского народа в ряду всевозможных иностранных брендов, продуктов, услуг и технологий. Как повлияла западная сущность интернета на его восприятие в России?

Р.Л. Если я правильно помню, там не только почта уже была, но был выход релкомовских конференций на юзнет.
Конечно, совпадение появления интернета с началом радикальных реформ важно. Возможно, даже не западная сущность тут значима, а просто «чужеродность», пугающая хаотичность и новизна — все это усточиво ассоциировалось и с новыми временами, и с новой медиа-средой.
Добавим к этому, что до сих пор интернет в России достаточно дорог (и устойчивой тенденции к падению цен не наблюдается): поэтому он ассоциируется, как и мобильная связь, с социальными слоями, выигравшими в результате реформ. В реальности все, конечно, не совсем так, но важен и уровень общественной мифологии.
Что касается «западности», то теперь она практически не ощущается массовым потребителем интернет-услуг — все уже давно локализовано, включая программы доступа. В принципе, можно легко пользоваться сетью, не зная по-английски ни слова. На первых порах такого представить себе было нельзя.

Д.И. К вопросу о мифологии. В каком-то древнем интервью (похоже, 1997 года) ты говорил, что в рамках курса «Гуманитарное измерение интернета» ты преподаешь среди прочего тему «мифы об интернете». Что ты тогда понимал под мифами об интернете и что понимаешь сейчас?

Р.Л. Собственно, это сюжеты, которые базируются на указанных представлениях («черный образ» интернета) и затем повсеместно функционируют. Не только на указанных представлениях, конечно. Есть и позитивные мифы, которые строятся вокруг «белого образа» интернета.
Грубо говоря, с одной стороны, это бесчисленные истории о нет-аддиктах и разрушенных семьях, педофилах и хакерах; с другой — рассказы о том, как теперь стало легко и хорошо искать информацию и о том, как один мужик разбогател за пять дней.
Тут можно увидеть некий аналог барочных рефлексий над гуманистической наукой Возрождения — оно бы и хорошо свинец в золото превращать и подчинять себе духов, но кто проконтролирует Просперо? И не выйдет ли у него Калибан вместо Ариэля, а вместо золота — обогащенный уран? Эта коллизия потом аккуратно повторяется, так что «безумный интернетчик» в американских фильмах неслучайно наследует образу mad scientist’a, то есть — балаганного Фауста.